LENTERAMERAH — Дискуссия об искусственном интеллекте часто сводится к вопросу о том, заменят ли машины человека. Однако за проблемой занятости скрывается более глубокое изменение: контроль над средствами производства постепенно смещается от фабрик и машин к коду, алгоритмам, данным и цифровым платформам.
Сергей Сыранков, первый секретарь Центрального комитета Коммунистической партии Беларуси, говорил об этом в интервью газете «Правда», опубликованном 7 августа 2026 года. Для описания ситуации, при которой транснациональные технологические компании и цифровые платформы контролируют средства производства, каналы распространения информации и управление общественным мнением, он использует термин «технофеодализм».
По мнению Сыранкова, пользователи интернета оказываются в положении, напоминающем положение крестьян при феодальной системе. Они пользуются цифровой инфраструктурой, принадлежащей другим, тогда как персональные данные, создаваемые в процессе этой деятельности, становятся своего рода рентой для владельцев платформ.
Эта аналогия переносит понятие технофеодализма в сферу собственности. Если земля когда-то была главным источником власти при феодализме, то сегодня данные и цифровая инфраструктура могут становиться новым источником экономической власти.
От труда к коду и алгоритмам
Отдельно от этого Бернард Халохо, исполнительный директор исследовательского института Indonesia Democracy Bridge Research Institute (Ind-BRI), рассматривает развитие ИИ как более глубокое изменение, чем автоматизация, характерная для предыдущих промышленных революций. Промышленная революция XVIII века заменила физическую силу работников машинами. В XXI веке, согласно разработанной Халохо концепции, технологии начинают затрагивать когнитивные способности человека.
В результате под угрозой замещения оказываются не только рабочие физического труда, но и специалисты умственного труда — аналитики, программисты и административные работники. Однако проблема не ограничивается вопросом о том, какие профессии окажутся затронуты.
Более фундаментальным является изменение отношений между капиталом и трудом. Если капитал получает все большую способность создавать стоимость без необходимости в большом количестве работников, то рабочий класс теряет позицию, которая традиционно служила основой для получения дохода.
«Именно здесь капитализм претерпевает мутацию. Капитал больше не ограничивается фабриками и машинами — он принимает также форму кода, алгоритмов и данных, способных создавать стоимость при все меньшем участии человека», — отмечает он.
По его мнению, власть в таком случае смещается к тем, кто владеет этими системами и контролирует их. Машины и ИИ способны создавать стоимость с производительностью, значительно превышающей человеческий труд, тогда как прибыль концентрируется у владельцев технологий.
Глобальный Юг и новая цифровая зависимость
Эти изменения имеют особые последствия для стран Глобального Юга. На протяжении десятилетий дешевая рабочая сила была одним из экономических преимуществ развивающихся стран. Однако по мере того, как автоматизация облегчает замену человеческого труда, это преимущество постепенно теряет свою ценность.
Фаузан Лутса, индонезийский аналитик по евразийской геополитике, видит проблему не только в способности Индонезии внедрять ИИ, но и в том, контролирует ли страна технологии, которые становятся основой новых средств производства.
«Без контроля над технологиями развивающиеся страны могут столкнуться с новой формой зависимости: стать поставщиками данных и потребителями технологий, которыми владеют компании из других стран».
В таких условиях и общество, и государство могут оказаться зависимыми от платформ в работе, образовании, коммуникации и доступе к различным услугам, не имея при этом контроля над самими средствами производства.
Когда цифровая монополия встречается с государством
Сыранков развивает свою аргументацию еще на один шаг. Он проводит различие между «технофеодализмом» и «технофашизмом».
По его мнению, технофеодализм связан с монополией технологических гигантов и цифровых платформ на средства производства, информацию и общественное мнение. Технофашизм же возникает тогда, когда такая монополия вступает в союз с государственным аппаратом для осуществления контроля, цензуры, манипулирования общественным сознанием и подрыва суверенитета.
Поэтому понятие технофеодализма нельзя рассматривать только как критику ИИ. В нем заключены вопросы собственности, распределения стоимости и контроля над инфраструктурой, которая все сильнее определяет жизнь общества.
С этой точки зрения вопрос заключается не только в том, останется ли человек необходимым по мере развития ИИ. Более фундаментальный вопрос — кто будет контролировать технологии, когда зависимость человека от них будет только возрастать. ***
